Category: литература

1

Акунин и Чхартишвили

Лет 20 назад я совершил нестрашный грех -- очаровался вопреки голосу разума. Случилось это так...

В те далёкие святые (хех) времена на Россию обрушился Эраст П-петрович Фандорин, внебрачный сын переводчика Чхартишвили. Книжки про него выпускались "Захаровым" стильные, объёмом между повестью и романом, листов так на 10-12. Там были какие-то дегенеративные декадентские иллюстрации, по замыслу издателя, вероятно, долженствующие означать, что проза-то непростая... не для ширнармассы.

И действительно, проза-то была непростая. Гражданин Чхартишвили, он же Акунин, он же (тут ещё несколько обоеполых псевдонимов) задорно играл. Действительно -- ему было интересно, всем было интересно. Тут тебе стилизация, аллюзии, отсылки, пасхальные кокушки -- всякое лыко было в строку. Вот Акунин пишет карамзинским пером, а вот достоевским, и всё такое. Всегда чувствуется, когда автор прётся и тащится от своей писанины (айдапушкин!). И всегда это цепляет читателя. Помимо бесспорного таланта автора, как беллетриста и литератора, он попал своей свежей струёю в тогдашнюю несвежую струю русской беллетристики, и его герой Фандорин многих обаял. В том числе и меня.

И когда я читал критику акунинских писаний, искажающих, по мнению критиков, историческую правду, я морщился и недовольно хмыкал: ведь это не исторический роман классического типа (к которым, кстати, насчёт исторической правды есть большие претензии -- особенно когда автор расписывает, что думал или чувствовал, например, Сталин в тот или иной момент; или разворачивает строчку из летописи в трилогию). Ведь это попса, пусть действие и происходит в 19 столетии. Ну подумаешь, пишет Акунин забавную криптоисторию, так ведь и другие тоже -- взять хотя бы Валентинова (Шмалько) с его мультилогией "Окосилы" (по-моему, это значит "окосели" по-украински). Ведь он не пишет труды по истории государства Российского...

И я, помнится, когда мне попалась критическая статья замечательной Галины Ульяновой, даже написал какую-то фигню против, надеюсь, она этого не читала. Мне теперь неловко. Не то, чтобы стыдно, я ведь был молод и глуп. Но неловко.

А вот Чхартишвили пишет исторические труды теперь. Причём я их все прочитал весьма внимательно, возможно и напишу о своих впечатлениях позже.

А сейчас хочу написать о прочитанной сегодня новой книге Акунина-Чхартишвили. Это 4-я книга из серии "Семейный альбом" под названием "Трезориум". В ней Акунин-Чхартишвили добрался до Великой Отечественной войны.

Ну... скажем так. От "Аристономии" до "Трезориума" Акунин (буду называть его так, а то "Акунин-Чхартишвили" слишком долго печатать) настойчиво, и от этого очевидно, пытается быть беспристрастным. Ведь у него во всех его произведениях есть две стороны. Наверное, это следствие увлечения японщиной, -- кабуки, но, вспороть брюхо. Японцы до второй половины 20-го века были примитивны, как древние греки. У них протагонист версус антагонист, всё схематично, чёрно-бело. Такая элементарщина обедняет людей, именно поэтому японцы творили такие страшные преступления во время Второй Мировой войны и до неё, во время японско-китайской. Чёрно-белые умы. После того, как их имперские аспирации раздавили, и они попали под влияние американцев, теперь они почти обычные люди, не без девиаций, конечно, ну а кто без?

Стремление Акунина быть объективным похвально, но у него не выходит. Не справляется мастер с мастерком -- кладка кривовата. Акунин -- плод своего окружения и своих жизненных правил. Сильные писатели могут всё это отбросить и превратиться на время в людей, которых бы в жизни они удавили, ну или обходили бы десятой дорогой. Это для того, чтобы достоверно изобразить таких плохих людей. Сродни актёрскому мастерству. Акунин не смог. Как бы ни старался он парить над сценой, всегда понятно, какая сторона ему милее. Отчего повествование становится тенденциозным. Я бы мог привести массу примеров, но смысл? Это очевидно, а если кому-то не очевидно, то эти примеры его не убедят.

И в этом "Трезориуме" автор... впрочем, об этом позже, Морфей не дремлет.
1

Литературовведение

Богатая собачка
всегда была лощёна
сначала съела Щена
а после яду пачку.

Скажу вам напрямик --
кривить я не привык, --
она была особою особой;
среди мацы манила сдобой,
но не буграми тела,
а тем, что не хотела.

У самки йоркширского терьера
зубастая и страшная пещера,
бездонная кончающая пасть.
Но некоторые жаждут в ней пропасть.
1

Э-мюэ

"Теперь обратимся к французскому языку. Там встречается именно то самое Е, которое сейчас уже почти не изображает никакого звука, так называемое «э мюэ» — немое Е. Некогда оно превосходно звучало. Последним воспоминанием об этих временах является своеобразная, едва ли не одному только французскому языку (если говорить о хорошо известных нам европейских языках) свойственная особенность. Все эти немые Еи сейчас обретают голос в стихах или в пении.

Не откажу себе в удовольствии вспомнить «стишок», который я вынужден был заучить и петь в первый день своего пребывания в детской группе французского языка в 1906 году. Первые строчки его звучали так:

Волё-волё пётитё мушё,
Сюр мон дуа нё тё позё па!


Что означало «Летай, летай, крошка-мушка, но не садись на мой палец!». Если бы эти же самые слова вы вздумали сказать не «стихами», а «прозой», пришлось бы выговорить их так:

Воль-воль птит муш
Сюр мон дуа нё тё поз па!
".

// Успенский Л. По закону буквы
1

"Гоголь"

Кстати, сейчас (в краткие минуты прокрастинации) попалась статья про юбилей картины "Покровские ворота", и вспомнилось, как в новом кинотелесериале "Гоголь. Начало" была милая отсылка к "Покровским воротам", когда Меньшиков-Гуро предложил Петрову-Гоголю: "А не хлопнуть ли нам по рюмашке?". Хорошо, что ответной реплики ("Заметьте, не я это предложил") от Гоголя не последовало.

Интересно, как будет называться последняя серия... Предлагаю: "Гоголь. Конец". Внутренние демоны выбрались наружу и грызут мозг уже немолодого Николая Васильевича. Тот сжигает второй (а также третий и четвёртый) том "Мёртвых душ", долго глядит в зев печи, а потом бросается в пламя, захлопнув изнутри дверцу. Камера останавливается на дверце. Появляются титры: "Гоголь. Конец". Ну а потом титры преобразуются в "Гоголь. Начало", дверца печи распахивается и появляется ГОГОЛЬ.
1

Гоголь

Интересно, подозревали ли создатели хоррора "Гоголь. Первая кровь Начало" о том, что у Коли Гоголя в показываемый в фильме период жизни (в 20 лет) причёска была совсем не та, которая была в зрелые годы?

Не такая:



а такая примерно:

.

И через 6 лет Гоголь выглядел, в натуре, довольно-таки непривычно для потомков:

Collapse )

И, только поехав в Европу, Гоголь оброс хрестоматийным образом.
1

Стишок про козла-провокатора

Жжёт глаголом поп Гапон, для Гапона нет препон,
хоть и жулик он, и вор, -- на свободе до сих пор.
Его холят и лелеют, его нежат и жалеют,
видно, власти нужен он, этот самый поп Гапон...

У провокатора-козла несть сторонникам числа,
потому что хомячок -- во все годы дурачок.
Ему с три короба наврёшь, сладких песен напоёшь
и, как подметил Окуджава, можешь делать с ним, что хошь.
1

Господа знатоки...

Некий поэт написал стихи. Некоторые его коллеги и читатели считали, что стихотворение адресовано конкретному человеку. Как вы думаете, кому оно адресовано? (Кто загуглит, тот свой ум закуклит).

От дел насущных отстранясь.
За ставней, за резным оконцем.
Ты снова тяжко запил, князь.
Не видя Родины и солнца.
Под сердцем сумеречь с утра,
А холуи прикрыли двери.
Слух просочился, что вчера
Ты об косяк раскровил череп.
А помнишь - хлеще, чем прибой,
Вокруг тебя толпа шумела.
За кличем, брошенным тобой,
Дружины шли в сраженье смело.
Теперь - лишь кружек перестук,
Да женский плач средь долгой ночи.
Понылинявил твой сюртук.
Повыцвели орлины очи.
У врат центральных стал Гирей,
У боковых толкутся персы.
Твоих смазливых дочерей
Улещивают иноверцы.
Сгребают злато для родни,
Ложь и безверье прививают,
Твоим же именем они
Сынов отчизны убивают.
Любовью к ближнему корят.
В шинках шельмуют, дармоеды.
По всей Руси они творят
Неслыханное зло и беды.
Довольно воду нам толочь,
Сзывай, сзывай совет старейшин,
Тебе нельзя уже помочь,
Тебя пора судить, светлейший.
Когда врагу мы отомстим,
Героев вырастим на смену
И, может, хмель тебе простим.
То чем оплатишь ты измену?
1

Два Германа

Недавно прочитал повесть Юрия Германа "Лапшин". Пока читал, вспоминал фильм сына писателя "Мой друг Иван Лапшин", несколько удивился, насколько не соответствует дух повести её экранизации. Любил-таки Герман-младший чернушку.

И в связи с этим две вещи.

1. Повесть сопровождалась цитатой из А. Германа:

«У папы о Лапшине есть две книги. Одна - прелестная, высокохудожественная книжка „Лапшин“. Симонов считал, что такое может написать только старый человек, а пришел мой папа, двадцатитрехлетний, - и написал. Это была вещь об одиночестве, написанная в стране, где отрицалось одиночество. В этом сила папы, за которую я его так и ценю. Вторая - „Один год“, плохо написанная, вся построенная на любви к Хрущеву и желании ему угодить».


Однако, есть ещё повесть "Жмаков", в которой действуют и Лапшин, и остальные сквозные герои. Но часть повести вошла в роман "Один год". Но, тем не менее, не две, а три "книги папы" про Лапшина.

Ну и как мог Юрий Герман придти к Симонову 23-летним -- т.е. в 1933 году? Симонову было тогда 18 лет. Повесть "Лапшин" вышла в печать 1937 или в 38 (вместе со "Жмаковым").

Надо было лучше изучать творчество папы и его биографию. Хотя бы из чувства благодарности -- ведь папа так много написал, и киносценариев, и про Дзержинского -- и вообще про чекистов много написал, переиздавалось чуть ли не каждый год, да и и в целом... я так думаю, это причина, по которой младший Герман вообще не парился по срокам. Десять лет снимать фильм? Да хоть двадцать. Отчисления от папиного творчества скрашивают жизнь. Мёртвые чекисты кормят диссидента. Ирония судьбы. Таких много было -- тот же Збарский... да толпы наследников, паразитирующих на сделанном их родителями, которые бы, не исключено, порубали бы их шашками в лапшу, явись с того света на денёк.

2. У А. Германа есть хороший фильм "Проверки на дороге", тоже экранизация папы ("Операция "С новым годом""").

Я убеждён -- если бы не худсоветы и советская цензура, вышло такое же говно, как и "Трудно быть богом".

Такие творцы, как младший Герман, должны быть ограничены. И направляемы. Только тогда они могут произвести что-то художественно-ценное, будучи предоставлены самим себе, они летят как реактивный снаряд без направляющих, чёрт-те куда, лишь бы покоптить погуще.
1

Великомогучий

Есть в русском языке странности, связанные с использованием существительных, изначально вошедших в язык в муж. роде, применительно к женщинам. Когда Н. Н. Озеров (вроде бы он, а может и кто-то иной) придумал слово «пловчиха» для обозначения пловчих (пловцов-женщин), это поначалу было воспринято не особенно гладко, но потом вроде как устоялось.

Однако, если продолжить ряд, то если женщины занимаются делами, которыми занимаются «дудец», «игрец», «жнец» и «жрец», то это будут «дудиха», «игриха», «жниха» и «жриха». Последнее, кстати, особенно обидно. В принципе, можно использовать слова «пловунья», «дудица», «игрица» (не «игрунья», потому что не «игрун», а «игрец»), «жница» и «жречиха». Нет, «жречиха» ещё хуже, чем «жриха». Жречунья? Приходится оставить в мужском роде — «Агафья была жрецом». «Блондинка-жрец обнажила клыки». Ужас.

А сейчас пошло такое поветрие, дескать слова с окончанием «-ша» являются корявыми и просторечными, и вот это вот всё — «секретарша», «библиотекарша», «авторша» — надо выбросить из речи и употреблять «секретарь», «библиотекарь», «автор». Даже «поэтесса» уже вроде бы не комильфо, модно говорить — «поэт Ахматова».

И вот тут возникают такие корявые конструкции, как «Ахматова была хорошая поэт».

Сейчас делаю обновление для сайта, и там в аннотации возникает вдруг такое определение — «...издание, составленное Августой Владимировной Мезьер — известной библиографом, книговедом, переводчиком». Хорошо, что есть слово «переводчик» и можно сделать так: «...издание, составленное Августой Владимировной Мезьер — известной переводчицей, библиографом, книговедом». Уже более-менее по-человечески читается. А если бы она не переводила?

Конечно, великомогучий позволяет легко обойти все эти корявости, типа: «...издание, составленное Августой Владимировной Мезьер, получившей известность, как библиограф, книговед, переводчик».